Экономист и финансовый историк Лиакат Ахамед — автор Lords of Finance, получившей Пулитцеровскую премию книги о центральных банкирах эпохи Великой депрессии, и новой книги 1873 — стал гостем Тайлера Коуэна в программе Conversations with Tyler для обширного разговора о финансовых кризисах, денежных стандартах и политических последствиях дефляции. Аудио, видео и текстовая расшифровка доступны на странице эпизода.

Беседа начинается с загадки в центре двух книг Ахамеда — почему одни финансовые кризисы меняют ход истории, а другие нет — после чего话题 переходит к поразительно корыстной ставке Гладстона на египетские облигации, роли Бисмарка в разрушении биметаллизма и дефляции мировой экономики на протяжении двух десятилетий, а также к вопросу о том, мог ли бы сработать глобальный серебряный или «симметаллический» стандарт. Среди прочих тем — судьбоносное решение Великобритании в 1926 году заново привязать фунт к золоту, трансформация Яльмара Шахта из экономиста, стабилизировавшего валюту Веймарской республики, в оппортунистического пособника нацистского режима, спиритические убеждения Монтегю Нормана и причины того, почему 1920-е стали столь творческим культурным моментом. Для читателей, незнакомых с этим периодом: кризис 1873 года положил начало примерно двум десятилетиям падения мировых цен, а основной тезис книги 1873 состоит в том, что наиболее долгосрочный ущерб той эпохи был политическим, а не экономическим.

В эпизоде также извлекаются уроки МВФ из жилищного пузыря в Ирландии и примерно двух десятков спасательных программ для Пакистана, разбираются причины ошибок в кризис еврозоны и рассматривается загадочная современная стагнация Великобритании. Завершается разговор беспокойной карьерой самого Ахамеда — от Всемирного банка до несостоявшегося фильма об Ираке и уникально ориентированной на прогресс структуры лидерства исмаилизма — и его планами о следующей книге. Полные версии этих фрагментов беседы можно найти в полной расшифровке на странице эпизода.

Когда финансовые кризисы действительно имеют значение?

Коуэн начал с вопроса о том, как работы Ахамеда соотносятся между собой. По его словам, Lords of Finance убедила его, что финансовые кризисы действительно имеют значение, тогда как новая книга 1873 «почти убедила меня, что финансовые кризисы не имеют особого значения, потому что мир продолжает расти». Что, спросил он, определяет, когда в историческом плане кризисы действительно важны?

Ахамед провел четкое различие между двумя эподами. «Я думаю, что первая книга, Lords of Finance, была о финансовом кризисе, который действительно поверг мир в Великую депрессию», — сказал он. «Вторая, 1873, — о кризисе, который на самом деле не поверг мир в ужасную великую депрессию, но вызвал последовательность эффектов по всему миру, повредивших политической экономии мира на следующие 20 лет. Более удачным названием было бы The First Great Deflation».

Дефляция без катастрофы

Коуэн надавил на экономическую сторону: «Нам положено верить, что дефляция — это плохо, что номинальная заработная плата негибкая. Это была довольно медленная дефляция, но по одной из оценок, крупнейшие экономики мира росли на 2,5 процента в течение следующих 20 лет после 1873 года. Как мы так хорошо к этому приспособились?»

«Потому что цены были гибкими. Номинальная заработная плата снизилась», — ответил Ахамед. «Я считаю, что перераспределительные последствия и политическое влияние этих последствий оказались гораздо более разрушительными, чем чисто экономические последствия».

Это различие — совокупный рост с одной стороны, распределение и его политические последствия с другой — является той призмой, через которую эпизод объясняет, почему 1873 год и межвоенный крах оставили столь разные наследия.

Политика после 1873 года

Затем Коуэн спросил, сошла ли политика с ума после 1873 года — как это случилось во многих странах, прежде всего в Европе, в 1920-е годы и немного позже, — или она просто продолжала идти по пути XIX века.

Ахамед ответил, что она не сошла с ума, но и приятным в политическом отношении это время назвать было нельзя. «Это популизм в Соединенных Штатах, возрождение протекционизма в Европе, отход от либеральных идей, возрождение империализма Великобританией, когда она вторглась в Египет», — сказал он. «Это не были приятные события».

Упоминание Египта отсылает к истории с облигациями Гладстона из более ранней части беседы — еще одна точка, где финансовые и имперские нити эпизода пересекаются.

Исмаилизм и ориентированное на прогресс лидерство

Разговор завершился на более личной ноте. Отметив, что Ахамед значится как неверующий практикующий, Коуэн спросил, почему исмаилиты, в среднем, кажутся гораздо более ориентированными на прогресс, чем другие части мусульманского мира.

Ахамед объяснил это лидерством общины. «Мы, исмаилиты, верим в лидерство человека — Ага-хана», — сказал он. «Мы верим, что он прямой потомок пророка Мухаммеда, и он задает повестку для всей общины». Он отметил, что в старые времена многие считали Ага-хана божественным или обладающим божественным духом — сегодня таких мало, — но он все еще наделен таким моральным авторитетом, что если он скажет «переезжайте в Африку», значительная часть общины так и поступит. Он проложил для общины невероятно просвещенный курс. Сама община не очень велика: «В мире, возможно, от двух до трех миллионов исмаилитов».

На вопрос Коуэна, не в том ли именно дело, что имам «нескрытый» и потому служит источником постоянных перемен, Ахамед ответил: «Да. В этом и заключалась вся суть шиизма».

Вердиктоуэна об эпизоде: «Интересно и содержательно от начала до конца, рекомендую».

Эта статья основана на публикации «My excellent Conversation with Liaquat Ahamed», которая впервые появилась на Marginal REVOLUTION.